Блог Александра Вискалова

Политика Молдавии, фотографии, тексты

HELLO, BROTHER!

Сергей Белкин

Hallo, Brother!

Постоянные читатели газеты «Коммерсант Plus», конечно, помнят публикацию отрывков из повести Сергея Белкина «Лаборатория» и интервью с ним (№ 3 – 5, 2006 г). Тогда писатель пообещал знакомить читателей нашего еженедельника со своими новыми произведениями. Сегодня мы с удовольствием предлагаем вам отрывки из нового произведения Сергея Белкина «Hallo, Brother!».

Сам автор определяет жанр своей новой работы так: «Ассе» — «жанр абсолютно новый, неношеный, только что мною придуманный. Название ему придумано из двух составляющих: «ассоциации» и «эссе». «Ассоциативное эссе», «эссе из ассоциаций» и т.п.». Одним из главных героев «ассе» стал Кишинёв,  наш любимый город, его атмосфера и люди.

 

…он входит во двор – мой брат – и несет на плече тоненькие прутики-стволы, с маленькими веточками с одной стороны и корневищами с другой. А за ним, прихрамывая, идет грузный пожилой человек – наш сосед из квартиры, кажется, 35. Или 36? М-да… Я и фамилию его не помню. Фамилия – это не материальное. А там, где я нахожусь, остались только материальные предметы. Поэтому назову его Борзаковский – этого соседа. В общем-то, это не имеет никакого значения – как его зовут. Может, Батраченко. Или Бунимович…

В углу двора – там, где кран и дерево – был общественный туалет в виде котельцового домика с двускатной черепичной крышей, состоящего из двух отдельных камер с двумя отдельными входами. А за туалетом – помойка. И не какая-то там провинциальная помойная яма, а металлические баки, имевшие форму перевернутых усеченных конусов: узкое дно и более широкое горло, увенчанное откидной крышкой. По утрам за ними приезжала мусорная машина с двумя мусорщиками, которые быстро опрокидывали мусор в мусоросборник, а шофер, управляя рычагами, расположенными сбоку, запускал хайтековское, как сказали бы теперь, устройство: платформа-поршень начинала двигаться и заталкивала мусор куда-то в бункер. Часть мусора вываливалась на асфальт и мусорщики собирали его лопатами, притороченными к бункеру-кузову по бокам. Потом мусорщики отправлялись в другой двор, к другой помойке…

Все полезное мусорщики откладывали и набивали этим мешки, висевшие по бокам. Полезное – хлеб, например. Иногда целые караваи, чаще – половинки или четвертинки, покрытые легкой плесенью или сильно очерствевшие.

Народ зажил зажиточно – многие уже осмеливались хлеб не доедать до конца и выбрасывать. 17 копеек стоил каравай серого арнаутского. Даже на очень маленькую зарплату – рублей 60, например, можно было купить 353 каравая весом по 800 граммов каждый, или более 460 батонов белого хлеба. Сейчас такой батон стоит 11 рублей, стало быть, маленькая зарплата должна составлять немного более пяти тысяч рублей.

Пожалуй, сходится… Странно… Обычно такие сравнения оказываются не в пользу современности.

Не за этот ли недоеденный хлебушек мы расплатились в шестьдесят третьем… Белого хлеба не стало вовсе, а вместо серого появились некие кирпичи с добавлением гороха. Они были достаточно вкусны, но очереди за хлебом выстраивались просто неимоверные.

Между прочим, нехватку хлеба тогда объясняли, в том числе, и большим количеством отходов – много хлеба не съедалось, а выбрасывалось или шло на корм скоту. Ну и неурожай тоже был.

С осени это, кажется, и началось. К весне мы забыли вкус и вид белого хлеба. Соседка Лиза даже как-то раз вынесла показать засохшую до твердости камня половинку батона, который хранился у них в семье. «Для котлет» – объяснила она.

Потом Хруща сняли. Осенью следующего года.

* * *

…в ходе одной из демонстраций – то ли первомайской, то ли ноябрьской – братик, как это было принято в те времена в нашей школе, засадил с товарищами из горла обычное «Вин де масэ». И ничего особенного в этом нет – так все делали. Пока колонны демонстрантов от разных предприятий и организаций собирались в одну общую длинную колонну, выходившую, в конце концов, на главную площадь города, где на трибуне под памятником Ленину стояли члены республиканского правительства, пока все эти люди, вытекая из переулков, сбивались в стройный людской поток по 8-10 человек в шеренге, проходило немало времени. И вот в эти паузы и стоянки как раз и делались главные дела, ради которых мы охотно и радостно ходили на демонстрации.

Вся мостовая заполнена колоннами, люди поют, танцуют, играют духовые оркестры предприятий, много флагов и транспарантов. Это называлось оформление колонны и каждая организация старалась придумать нечто оригинальное, запоминающееся. Только содержание транспарантов было ограничено. На транспарантах написаны так называемые «Призывы», которые заблаговременно вырабатывались ЦК КПСС и публиковались во всех газетах. Ну, например: «Руки прочь от Вьетнама», «Свободу Африке!», или «Братский привет трудящимся Социалистической Федеративной Республики Югославии, строящим социализм! Да здравствует вечная нерушимая дружба и сотрудничество между советским и югославским народами!» – это на внешнеполитические темы. (Между прочим, второй из приведенных призывов имел непростую судьбу, но об этом как-нибудь в другой раз.)

Вообще призывы подразделялись на определенные категории. Одну я назвал бы «собственно призывы, обращения», другую «восхваляющие утверждения», третью «осуждающие утверждения»…

Например, призывы к действиям: «Граждане СССР! Повышайте политическую активность! Развивайте критику и самокритику — испытанное средство социалистической демократии!» или «Рабочие Англии, Америки, Италии и Японии! Боритесь за свои права!», или «Пионеры и школьники, учащиеся профессионально-технических училищ! Горячо любите Советскую Родину! Упорно овладевайте знаниями, трудовыми навыками!», или «Коммунисты и комсомольцы! Будьте в авангарде всенародной борьбы за выполнение решений XX съезда КПСС, за построение коммунизма в СССР!». А вот восхваляющее: «Слава женщине-матери! Мир и счастье детям всей земли!», «Да здравствует марксизм-ленинизм – вечно живое учение!». А вот осуждающий призыв из тридцатых годов: «Гнусный интернационал, интернационал вредителей и интервентов – Второй интернационал Абрамовичей, Громанов, Сухановых и Каутских – помогает Фишам, Пуанкаре и Детердингам готовить военное нападение на Страну Советов!»

Ну, и что тут оказалось не так, скажите мне?

 

***

Между прочим, мой брат только последние сорок с лишним лет не играет на духовых инструментах. Было дело, дул и он в трубу. «Корнет-а-пистон» называется. Эта штука очень похожа на обычную, хорошо известную трубу, на которой играли Луи Армстронг, Эдди Рознер и профессор Тимофей Докшицер, но ствол у корнета конический, а не цилиндрический. Хотя клапанов тоже три. Да и техника игры совершенно одинаковая, но у трубы звук благороднее, красивее, богаче обертонами. Наверное, из-за этого мой брат оставил карьеру духовика-корнетиста и переключился на рисование. А вот не переключился бы, так, возможно, дорос бы до ресторанного лабуха, или, того выше, играл бы в джаз-оркестре «Букурия» под управлением Шико Аранова. И тогда не Моисей Гольдман солировал бы на трубе, а братик…

Задушевный голос Рувина Капланского: «Не я один тому виной, что ты сегодня не со мной, что наше счастье стороной мимо прошло ранней весной. Теперь скажи мне, чья вина, что я один и ты одна, что в знак печали седина людям давно видна. Чтобы верными быть, чтоб друг друга любить надо знать, что не трудно любовь потерять, нелегко вернуть опять…»

И тут: соло на саксофоне – Гарри Ширман! А потом – рыдающая партия скрипки Наума Лозника…

Молдаване вообще очень музыкальный народ.

Я об этом когда-то писал, а кроме меня об этом никто не писал. Хороший был, между прочим, оркестр. И песни Шико Аранов писал неплохие. Напомню первые строчки некоторых: «Окий тэй фрумошь, калць ши луминошь…», «Молдавские ночи, туманы родного Днестра…»

Вот странное дело… Так многое меня объединяет с некоторыми людьми в области, скажем, музыки, и как же я с ними при этом расхожусь в самых принципиальных вещах. Взять того же Алексея Козлова. Он нравится мне как музыкант. Мне даже, в сущности, понятно и в чем-то близко его западничество конца пятидесятых – начала шестидесятых. Он постарше, но и я уловил уходящие лучи той самой пресловутой оттепели. И Всемирный фестиваль молодежи и студентов 1957 года в Москве был и для меня событием радостным, веселым. Я, правда, вовсе не воспринимал его как внезапно распахнувшееся окно в мир. Я его в этом плане воспринимал как просто существующее окно в мир – сказывается разница в возрасте. Я с опаской, но без ненависти относился к стилягам и битникам: они были смешны, они воспринимались как чуждые элементы, но и некоторое отрицательное обаяние порока на меня действовало. Мне не казалась красивой их одежда: брюки дудочки, башмаки на толстой подошве, кричаще цветастые галстуки и все прочее, но вот «буги-вуги» и жаргон тех лет – это вполне «моё».

Прошли годы, большинство «шестидесятников» в период катастрофы оказались в стане «демократов» и, наглотавшись свободы слова, собраний и стачек, понесли жуткую, позорную чушь про себя, про меня, про нашу страну…

Они всегда обожествляли запад и западную культуру. Именно обожествляли, ставили ее выше всего на свете, приписывали ей свойства источника всей мировой культуры вообще. Но – мало этого. Они стыдились всего отечественного. Не только политической системы – что было бы, по крайней мере, понятно. Они стыдились одежды, производимой в СССР, автомобилей, мебели, посуды, дверных ручек, спичек… Но даже это я готов объяснить на рациональном уровне. Но вот то, что они стыдились даже истории страны и своего родного языка – это иррациональный комплекс неполноценности, который определял и определяет их мировоззрение.

Поэтому когда стали уничтожать нашу страну, они возрадовались, как радовалась толпа парижской черни, разрушавшая Бастилию. Тяжкий, застарелый комплекс неполноценности торжествовал: мы разрываем оковы, ломаем стены, мешавшие нам слушать то, что хочется, играть то, что хочется, читать то, что хочется, носить то, что хочется, ездить куда хочется и вообще быть в составе лучшей цивилизованной части человечества. Вот эти свои устремления они осознавали и считали их вполне возвышенными, моральными. Да и я, строго говоря, не в претензии: нормальные желания простых людей, желания действительно не полностью и не у всех удовлетворенные. Но беда в том, что они – ради удовлетворения этих простеньких желаний не первой необходимости – оказались готовы уничтожить целую великую страну, ее базовые ценности, самоё цивилизационную основу.

И даже теперь, возможно, ощущая на подсознательном уровне ужас содеянного при их прямом участии, они продолжают, как зомбированные, доказывать, что «Карфаген (СССР) должен был быть разрушен»! Причем доказывают они это преимущественно самим себе и друг другу, потому что большинству – как вновь народившимся, которым это просто малоинтересно, так и всем остальным, которые все помнят сами, – ничего доказывать не надо…

Они врут отчаянно, самозабвенно, истерически, но иногда вполне искренне. Потому что конкретная жизнь конкретного человека всегда наполнена несбывшимися планами, препятствиями, встречами с подлецами и мерзавцами, с обманом и подлостью… И можно именно из этих нитей памяти ткать полотно воспоминаний.

Они, например, трындят на каждом углу, что у нас в стране «запрещали джаз». Чушь полная! Ни на один день не прекращалось существование джаз-оркестров в стране. Возможно, хотелось, чтобы их было больше, чтобы они были лучше, чтобы играли другой репертуар, чтобы в страну приезжало побольше самых лучших, самых великих джазменов – с этим я соглашусь. Я и сейчас выскажу те же самые пожелания. Но зачем же доводить ложь до крайности и говорить что «джаз запрещали». Никогда не запрещали! Не пропагандировали так, как пропагандировали, скажем, классику, но и не запрещали.

А-а-а… Наконец-то! Идет, мой родненький братец! Пусть теперь сам решает – во что вонзить свой крепкий зуб, каким ферментом сбрызнуть пищу…

 

***

…заплачь, заплачь, пусть текут слезы… этого никто не увидит… заплачь, глядя на эти черно-белые фотографии из прекрасной молодости, которой больше не будет никогда, которая была самой прекрасной жизнью, когда-либо бывшей в истории человечества… за все два миллиона лет существования человека не было времени и жизни прекрасней той… это твоя тайна и твое счастье…оно уйдет навсегда, ничего от него не останется… и только пока ты плачешь, глядя на эти мутные, размытые черно-белые очертания прекрасного прошлого… пока звучит та музыка в твоем сердце…жизнь еще теплится… надежды уже нет, но серый пепел еще тепел, хоть и нет давно огня…синих сумерек наплыла тень… то ли ночь, то ли день…так сегодня и для нас с тобой гаснет свет дневной…

 

Октябрь 2007, Москва.

Публикацию подготовил

Александр ВИСКАЛОВ

 

ИНТЕРВЬЮ С АВТОРОМ

 

 

 

Сергей Белкин:

«О нас и нашем городе обязательно

должен узнать весь мир»

 

 

Сергей, Вы написали книгу, которую я и мой друг, ныне, к сожалению, покойный, писали в своих головах лет так двадцать пять кряду. Книга эта была устной и так не обрела бумажной, так сказать, плоти. После смерти моего друга я пытался что-то записать из наших совместных воспоминаний, однако выходило как-то вяло, и я отложил на время эту затею. И вот, читаю «Hallo, Brother!». Удивительная вещь – местами почти текстуальное совпадение с тем, что когда-то мы рассказывали друг другу. Видимо, дух Кишинева 60-х – 70-х годов на многих действовал столь же благотворно и многим есть, что вспомнить. Кишинев в Ваших произведениях – словно бы отдельный герой, переходящий из произведения в произведение. Трудно забыть наш город?

— Забыть невозможно. Да и не нужно. И дело не только в том, что вспоминается молодость, которая всегда кажется прекрасной и безоблачной. Вы правильно подметили: Кишинёв – самостоятельный герой. И не только литературных произведений. Кишинёв – важнейший фактор жизни, да и не только моей, а всех, кто жил здесь прежде и живет сейчас. Отнеситесь к нему с искренней добротой и интересом, и он ответит вам бескорыстной любовью, будут питать вашу душу на протяжении многих, многих лет. В мире не так уж много городов, у которых нашлись свои певцы и летописцы. Немало гениальных и великих писателей и поэтов воспевало Париж, Лондон, Рим, Прагу, Москву, Петербург… И не удивительно: это мировые столицы, в них устремлялись честолюбивые таланты, о них и хотелось им писать. Городам не столь известным и значительным повезло меньше. Счастливо сложилась, например, литературная судьба Одессы. И не так уж легко будет продолжить этот ряд – ряд городов, о которых не просто много писали, а которые становились полноправными участниками, литературными героями. И дело здесь, наверное, не в самих городах, а в благотворной случайности совпадений. Я всегда гордился Кишинёвом и его обитателями, которые казались мне людьми необыкновенными, особенными, ни на кого не похожими. Я ревновал к другим городам, о которых всё пишут и пишут, а про Кишинёв всё никто не писал и не писал. Наступило время, когда я осознал: если не я – то кто же? Ведь о нас и нашем городе обязательно должен узнать весь мир. Вот так и пошло…

 

— Искушенный читатель при чтении Вашего «ассе» (ассоциативного эссе), несомненно, вспомнит «мовизм» Валентина Катаева, произведения, написанные им в этом стиле. Там тоже цепь ассоциаций, цепляющихся одна за другую. Насколько «ассеизм» родственен «мовизму»? Может быть, такой стиль присущ образу мыслей южного человека, которому хочется многое сказать, но не успевает он выстроить всё в стройный академический ряд – как учили в школе писать сочинения: по плану, по схеме, с вступлением, основной частью и заключением?

— За сравнение с Катаевым – низкий поклон. Это один из моих самых любимых писателей, а его стиль и манеру письма я действительно почитаю за образец. Влияние на меня Катаевской прозы несомненно, я это знаю и этого не стыжусь. Вы, видимо, точно подметили особенности темперамента и мышления южного человека, его склонность к вербальной культуре, его стремление добавлять и добавлять всё новые краски, новые нюансы, украшать свою речь интонационно и с помощью жестов. Поэтому и в плавном течении академического текста ему тесно. Кроме того, нельзя не учитывать и современный ритм жизни, невероятную, калейдоскопическую смену впечатлений, событий, звуков, картинок… Наконец, всё в «Hallo, Brother!» вращается вокруг джаза, джазовой импровизации. Поэтому и проза импровизационна, и образы-темы звучат по-разному, сменяя друг друга, однако, оставаясь при этом в единой гармонической структуре. У меня был даже вариант названия жанра – «джассе»: джазовое ассоциативное эссе.

 

— Ваши произведения о Кишиневе всегда слегка грустны, как грустны, наверное, любые воспоминания о юности. Ностальгия – это зачастую идеализирование прошлого. Как прошлое соотносится с настоящим? Не конфликтует?

— Это непростой вопрос… Моё прошлое не конфликтует с настоящим. Оно его украшает, наполняет радостью и эмоциями, которых в настоящем порой уже и нет. Тот прежний мир не утратил для меня своей реальности и ярких красок. Это «праздник, который всегда со мной». Но моё мажорное восприятие прошлого не есть его идеализация в узком пропагандистском смысле. Я не забыл не только всё хорошее, но и многое из весьма неприятного. При желании я мог бы живописать в самых ужасных красках кошмары «коммунистического режима», но у меня нет такого желания. Мне приятно пить выдержанное опьяняющее вино моей молодости, а не травиться прокисшей бурдой. А грусть… Грусть, нежность и любовь – лепестки одного цветка.

 

Примечательно, что в Ваших произведениях нет брюзжания, мол, вот, мы, в наше время… не то, что нынешнее племя… Как Вы считаете, молодые люди с интересом прочтут Ваше «ассе»?

— Я бы очень этого хотел. Ведь пожилым и старым всегда кажется, что они уходят непознанными, недооцененными, что пришедшее поколение не знает о них чего-то самого важного… И я точно такой же. С тем лишь уточнением, что стараюсь не сравнивать эмоциональный мир людей, находящихся в разных гормональных состояниях, а поэтому не брюзжу. Может, просто ещё не дожил до настоящей «зрелости»? А, скорее всего, просто хочу, чтобы читать меня было интересно и весело. Гениальных скучных нравоучений, самокопаний в сумерках собственной психики написано предостаточно и пишется еще. Брани в адрес современной молодежи выплескивается больше, чем когда-либо выплескивалось – хотя бы в силу большей развитости и доступности информационных ресурсов. А им – молодым – намного труднее, чем нам было в их возрасте, да и чем нам теперь.

Сознавая, что сам не хотел бы быть сейчас молодым, не хотел бы решать проблемы, которые им приходится решать, я не вправе на них и серчать. Они живут в более сложном и более жестком мире, нежели я в молодости. Я лишь восхищаюсь их смелостью, готовностью жить в непрерывно меняющемся мире, лишенном строгих правил и ограничений. А они – несмотря на все сложности – так же веселы как мы, так же беззаботны и романтичны как мы, и они построят в своем сознании, в своем воображении, в своей памяти новый Город, который будет походить на наш, но будет и отличаться. Там тоже будет звучать музыка – но другая, там тоже будут цвести цветы – но другие… И всё же это цветы и музыка!

 

— Сергей, Ваши читатели в Кишиневе всегда с надеждой ждут новых встреч с Вашим творчеством. С надеждой – потому что Вы напоминаете всем нам про то, что наш город всегда был мирным, весёлым, немного беззаботным городом… (Во многих уголках планеты живут люди с мудрой хитринкой в глазах – это кишинёвцы. Одесситы создали всемирный клуб своих земляков. Думаю, что если кинуть клич и попросить откликнуться знаменитых кишиневцев, то клуб одесситов мог бы кое в чём нам и позавидовать). Чего нового ждать Вашим читателям?

— Спасибо за теплые слова. А Всемирный клуб кишинёвцев – замечательная мысль. И осуществить её в эпоху Интернета не так уж и сложно. Уже есть такие сайты, как «kishinev.ru», на котором существует нечто вроде такого клуба. Что касается новых произведений – работаем-с… Правда последнее время пишутся больше философско-публицистические статьи. Например, недавно вышла статья «Столкновение цивилизаций как внутренняя проблема России». Кстати сказать, столкновение цивилизаций внутренняя проблема не только России, но и Молдавии, и многих других стран. Скоро выйдет статья «Общественная нравственность. Куда движется норма?». Кроме того, я вовлечен в некоторые общественно-политические проекты: Международный Форум «Диалог цивилизаций», являюсь участником Межпартийного Совещания по внешней политике при Государственной Думе России и др. Но, кое-что потихоньку пописываю. На крупные вещи порой не хватает времени, хотя я и стараюсь его находить, а вот стишки иногда рождаются быстро. Вот, например, недавно написанное, по мысли перекликающееся с темой нашего разговора:

 

Не хочу я читать о плохом,

Я хочу почитать о хорошем.

Не хочу я писать о плохом,

Я хочу написать о хорошем.

 

Напиши мне, поэт, о любви,

О веселье и смехе, о грусти…

Душу рвать над страной не зови,

Лучше душу возьмем и отпустим!

 

Отпусти её нà берег моря,

Отпусти на вершину горы…

На вершине у моря нет горя,

Только солнца и ветра дары.

 

Не зови меня драться и биться,

Не зови драчунов разнимать.

Дай хоть на ночь однажды забыться,

И увидеть живой свою мать.

 

Напиши, как идут рыбаки

С тихим неводом по мелководью…

О плохом ты писать не моги —

Нет плохого у нас и в заводе.

 

Не хочу я читать о плохом,

Я хочу почитать о хорошем.

Не хочу я писать о плохом,

Я хочу написать о хорошем.

 

 

— Спасибо большое, Сергей, за интервью. Желаем Вам новых произведений, новых читателей, новых успехов!

— Спасибо Вам. А всем читателям газеты хочу пожелать жить долго и счастливо, поменьше думать о плохом, а вспоминать только хорошее. А если хорошее станет забываться, я постараюсь напомнить.

Интервью провёл

Александр ВИСКАЛОВ

Реклама

27.01.2011 - Posted by | Без рубрики

Комментариев нет.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: